Для поколения детей войны это ожидание стало жизненной программой
Эту невероятно трогательную и горькую историю прислал на почту редакции житель села Камышла Загит Абдулхакович Сафин. В ней он описал личную, человеческую сторону войны. Героиня рассказа — собирательный образ пожилой женщины, целого поколения, который воплощает в себе судьбы тысяч детей того времени, чьи жизни перечеркнула война. Но при этом имеет реальный прототип — конкретную жительницу села, чья судьба послужила автору отправной точкой. Живой свидетель эпохи, даже спустя десятилетия, продолжает мысленно возвращаться в тот день, когда отец ушёл на войну.
«В течение последних лет на Камышлинском сабантуе я вижу одну пожилую женщину. Приходит она одной из первых, садится на самую последнюю скамеечку спиной к реке Сок и лицом к дороге, идущей вдоль горы Кажя тау в сторону Клявлино. Сидит молча, ни с кем не общается. Ничто ее не интересует: ни речи выступающих, ни борьба батыров, ни песни артистов, ни шум зрителей. Если с ней здороваются, слегка кивнет головой. Изредка оторвет взгляд от дороги, закроет на мгновение глаза и снова смотрит на дорогу. Сидит она до конца праздника, уходит одной из последних, когда уже почти все разойдутся.
Я ее знаю, зовут ее Шамсия апай, ей уже 90 лет. С моей покойной мамой почти ровесники, разница в три года. Живет она недалеко от площадки сабантуя, на краю села. Живет одна, муж умер несколько лет назад, две дочери живут в городе.
В прошлом году, проходя мимо ее дома, решил к ней заглянуть. Открыл калитку, вошел во двор. Все чистенько, прибрано. Шамсия апай сидела на крылечке. Подошел поближе, поздоровался. Спросил о здоровье, она ответила: «Аллага шекер» (слава Богу). Подал ей пачку чая, которую принес с собой. Шамсия апай поблагодарила, пригласила зайти в дом. Зашли в дом, в доме тоже чистенько, свежо, социальный работник заканчивала уборку. На стене старинные часы в деревянном футляре, идут потихоньку, напоминая о текучести времени. Пригласила сесть за стол, включила электрический самовар. На столе сахарница, печенье, фрукты, две чашки, аккуратно прикрытые салфеткой. Немного поговорили о том — о сем. После небольшой паузы решился спросить «Вы каждый год бываете на сабантуе, вы кого-то ждете?». Шамсия апай помолчала, посмотрела куда-то в сторону, как будто спрашивая у кого-то разрешения на открытие большой тайны, и начала свой рассказ.
«Я жду своего отца! В 41-м году мне было 7 лет. В разгар сабантуя в Камышле объявили о нападении Германии на нашу страну и начале войны. Люди стали расходиться группами, понимали, что впереди их ждут тяжелые испытания. Как и многие односельчане, папа вечером получил повестку для отправки на фронт. На следующий день все село вышло провожать своих мужей, братьев, сыновей, друзей, соседей. Кто-то шел пешком, кто-то сидел на телеге. Я тихо сидела на коленях у отца на телеге, прижавшись к его тёплому плечу. Когда доехали до поворота дороги вдоль горы Кажя тау, все стали прощаться, женщины и дети плакали. Папа поднял меня, поцеловал, а я крепко обняла его за шею и не могу отпустить, словно руки мне сковало. Отец говорит: «Кызым, мне пора, отпусти. Я обязательно вернусь и на сабантуй привезу тебе красивый подарок, которого нет ни у кого». Поверила отцу, отпустила его, знала, что он не обманет».
Шамсия апай немного помолчала, словно вспоминая, и продолжила. «Тяжело было всем. Мама работала, что-то приносила с собой, но все равно все время хотелось есть. Многие семьи, в особенности многодетные, сильно голодали, ходили по соседям, побирались. Мужчин в селе почти никого не осталось, только старики и подростки, и те, кто оставался по брони в артели «Марс».
Зимой молодых женщин и девушек отправляли в лес готовить дрова для фронта. Те, кому негде было оставлять детей, брали их с собой. Чтобы согреться, разводили костер. Сидим мы, детишки, возле костра, а наши мамы работают. Пилы старые, зубья тупые. Нагнутся вдвоем, моя мама с соседкой, тянут пилу то в одну сторону, то в другую, и так до темноты. Сучки толстые, несколько раз нужно ударить топором, чтобы их срубить. Тяжелый топор слетает с топорища, падает в снег.
Костер больше дымит, чем горит, ветки сырые. Нам холодно, ноги мерзнут, руки коченеют, сидим плачем. То одна из наших мам подойдет, то другая, подбодрит нас, немного утешит, ласковое слово скажет, похвалит нас. Нам снова становится чуть теплее. Когда я начинаю сильно плакать, моя мама подходит и говорит: «Не плачь, кызым, мы дрова готовим для папы, чтобы ему и его товарищам было теплее, чтобы его пальцы не замерзали, когда он будет целиться в фашиста. Зайдет он из холодного окопа в землянку погреться, увидит дрова, которые мы с тобой ему готовили, и улыбнется».
От этих маминых слов мне становилось теплее, и мороз вроде не такой уж и лютый, и костер ярче горит. Казалось, что те дрова, которые мама готовила для папы, согревали и меня.
Был у нас в селе артель «Марс». Шили телогрейки, рукавицы, выпускали сани, телеги, колеса для телег, конскую сбрую для фронта. Работники артели имели бронь от мобилизации — их труд был признан настолько важным для экономики или обороны страны — потому их и не брали на фронт, они получали пайки. Но кто-то добровольно отказывался от брони и уходил на фронт.
Приехали в село эвакуированные из оккупированных территорий, были среди них и евреи. Они букву «р» плохо выговаривали. Выучили несколько слов по-татарски. Был среди них один красивый дяденька. Встретит нас на дороге и спрашивает: «Ёти хат бааа?» (есть ли письмо от отца?). Я говорю: «Юк ёле», а он погладит по голове и говорит «Килё, килё» (придет, придет). Говорили, что его семью расстреляли под Киевом в Бабъем Яру. Может он, увидев нас, вспоминал своих детей?
Комиссия ходила по семьям для отбора детей для работы на военных заводах, на рытье окопов и противотанковых рвов, как тогда называлось ФЗО. Мамы плакали, не хотели отпускать своих детей, никогда не выезжавших за пределы села. Дети на заводах Чапаевска голыми руками засыпали горячий порох в артиллерийские снаряды, утрамбовывали деревянной колотушкой. Не все выдерживали, сбегали. Лесными дорогами, полями, голодные, истощенные добирались до дома. Кого ловили по дороге, кого забирали из дома и снова возвращали.
Как-то зимой мы с мамой поехали на станцию Клявлино, а на обратном пути, когда уже совсем стемнело, заехали в соседнее мордовское село Черемушки (в то время оно называлось Поляйкино). С семьей мама хорошо была знакома (как тогда называли «знаком»). Они нас хорошо встретили, угостили чем могли — черным хлебом, квашеной капустой (тогда называли «урыс ашы» (русская еда), картошкой и дали по кусочку соленого сала. Мама сало не стала есть, и я боюсь, знаю, что это харам (грех). Мама говорит мне: «Аша (ешь), кызым, этот грех перед Аллахом я возьму на себя». Беда и горе всех тогда нас сплотило независимо от веры и нации.
После войны мы встретились с девушкой из этой семьи, и она рассказала, что 9 мая 1945года, в день Победы, ее, 17- летнюю, и несколько ее ровесниц отправили в Коми валить лес. Они работали рядом с пленными немцами. Говорит: «Работаем, а сами поглядываем на немцем, не знаем, что у них на уме, держим топор рядом с собой на всякий случай. Охранник появится на несколько минут и вновь уходит греться». Вернулись они через год, в той же одежде, в которой уходили. За год работы в лесу одежда превратилась в лохмотья. Рассказывает: «Подошли к селу днем, боимся заходить, стыдно в таком в виде пройти по улице. Ждали, пока стемнеет, уже в темноте разошлись по домам».
Каждый день ждали весточки от отца и в то же время боялись, что почтальон принесет похоронку, как во многие семьи. Но она ни разу не переступила порог нашего дома. Наша почтальонка из молодой женщины к концу войны превратилась в седую старуху. Через три года после войны она умерла, сколько людского горя через ее сердце прошло. Вот сердце и не выдержало».
Я подумал: «Может, мама Шамсия апай получила похоронку на мужа, но побоялась сказать своей дочери, чтобы не погасить надежду увидеть отца.
Шамсия апай продолжила: «Я верю, что отец жив, просто не может никак дойти. Иногда мне снится, что он вернулся, улыбается, обнимает меня и хочет показать подарок, но вдруг я просыпаюсь и кажется мне, что это был не сон, папа был здесь, просто не хотел меня тревожить, и ушел, тихонько прикрыв за собой дверь. Вскакиваю с кровати, подбегаю к двери и только тогда понимаю, что это был лишь сон».
Надолго затянулся наш разговор, может, я оказался терпеливым слушателем, а может, Шамсия апай некому было доверить свою тайну. Она стала поглядывать на часы. Понимаю, наступает время вечернего намаза. Попрощался я с Шамсией апай и ушел.
Вот и в этом году я увидел Шамсию апа на той же скамейке. Не стал к ней подходить, боялся потревожить невзначай. В том же платье и в белом платке, по-татарски закрывающем ее голову и спину. Также, как и в другие годы, смотрит на дорогу, петляющую вдоль горы Кажя тау. Иногда обернется на мгновение, будто ангел-хранитель задел слегка ее своим крылом, оберегая от посторонних, и как будто напоминая: «Жди, придет!».
С каждым годом ей все трудней ходить, время берет свое. Вряд ли в следующем году я смогу ее увидеть на привычном месте. Настанет день, когда ее светлая душа уйдет на небеса. По мусульманским традициям омоют ее тело женщины, обернут в кэфен (саван). Вынесут ее из дома. Молча встанут мужчины ровными рядами перед ее телом на последнюю для нее молитву жиназа. Громко спросит имам у присутствующих: «Как она жила? Не оставила ли после себя долгов?». И услышит в ответ: «Она была примером для всех, пусть ее место будет в раю. Нет у нее долгов, мы перед ней в долгу».
Аллах справедлив: что заслужил на земле, то и получишь на небесах. Встретит отец Шамсию апай, свою седую дочь у ворот рая. Долгий у них будет разговор, будет им о чем поговорить».
«Камышлинские известия».
Просмотров: 491