Перед вами, дорогие наши читатели, новый рассказ жителя села Камышла Загита Сафина, чьи предыдущие публикации не раз находили живой отклик у подписчиков «Камышлинских известий». В этой статье Загит Абдулхакович вновь обращается к теме памяти — памяти о войне, о людях, о малой родине. История основана на реальных событиях, но имена отдельных героев автором изменены.
Каждый раз, когда возвращаюсь домой из какой-либо поездки, передо мной открывается завораживающий вид. Словно жемчужина в зеленой раковине, расположено родное село Камышла, окруженное холмистыми горами со всех сторон. Кажэ-тау при въезде словно суровый стражник охраняет людей от непрошеных гостей. Река Сок течет не спеша по выбранному им руслу, причудливо изгибаясь на поворотах, создавая живописные излучины. Удачно подобрали место для жизни наши далекие предки: холмистые горы, прикрывающие село от холодных ветров, смешанные леса со своеобразной флорой и фауной, чистые реки, родники с ключевой водой, плодородные земли, целебный воздух.
Две небольшие деревеньки — Давлеткулово и Бузбаш, как повзрослевшие дети, отделились более века назад и живут своей самостоятельной жизнью. Согласно преданиям, одними из первых обосновались в этих местах семьи Казанских татар, спасаясь от насильственного крещения и преследования в период правления царя — Ивана Грозного. Легенда гласит, что здесь прошли мятежные войска Емельяна Пугачева. В период революции, а затем гражданской войны, побывали в селе войска красных, белых, белочехов. По словам очевидцев тех событий, молодых девушек на время прятали в леса, чтобы их не увели с собой враждующие между собой стороны. Согласно рассказам наших бабушек, красные и белые перестреливались через село. Свидетельствуют об этом едва заметные остатки окопов с брустверами за околицей возле старой дороги. В далеком детстве мы, мальчишки, в некоторых местах находили патроны и обрезы, при очистке колодца нашли на дне кавалерийскую шашку.
Не спеша иду по улице, знакомой с детства. Талгат бабай сидит на лавочке возле своих ворот. Видимо решил подышать свежим воздухом перед сном: «Ас-саляму алейкум, Талгат бабай!». Повернул он голову в мою сторону: «Ва-алейкум ассалям! Садись рядом со мной, отдохни». Посидели, помолчали. Талгат бабай: «Вот времена настали, поговорить не с кем». Спрашиваю: «Как не с кем? Соседи рядом живут, дети, внуки приходят. Есть с кем поговорить». «О чем с ними можно говорить, не поймут они меня. А мои собеседники уже давно за реку Сок перебрались, обосновались на том берегу навечно, стали неразговорчивые, — продолжил бабай. — А меня Аллах не отпускает к ним. Видимо, мое время еще не пришло, не все дела переделал».
Понимаю, что хотел сказать Талгат бабай. Не все мы знаем о тех страшных событиях сороковых годов прошлого столетия. Много книг написано, фильмов снято огромное количество. Но как-то все поверхностно. Нет глубины и всей правды. Только со слов очевидцев мы может узнать о трагедии простых людей, жизнь которых совпала с периодом войны.
Посидели еще немного. Понимая, что я готов его слушать, Талгат бабай начинает свой рассказ: «22 июня сорок первого года наша жизнь разделилась пополам. Вечером принесли отцу повестку. На следующий день он разбудил меня спозаранку. Я быстро оделся, и мы пошли в сторону леса. Поднялись на пригорок. Отец остановился, повернулся в сторону села. Пристально оглядел его в ярких утренних лучах восходящего солнца, пытаясь запомнить каждый уголок, знакомый ему с детства. Подошли к лесу. Дуб встретил нас словно великан — охранник с толстыми руками-ветками. Худенькие молодые березки собрались в сторонке, съежившись от утренней прохлады. За березами застенчиво выглядывает одинокая рябина, осинки приветствуют нас, шевеля своими листочками. Лес лениво просыпался, словно ребенок, нехотя потягиваясь. Солнечные лучи появились над верхушками деревьев, отражаясь в мокрой траве, утренней росе, на капельках вчерашнего дождя. Мы шли, осторожно касаясь веток деревьев, словно искали кого-то. Вдруг неожиданно послышалась соловьиная трель. Она особенно резко выделялась в утренней тишине. Остановились, чтобы не потревожить и не спугнуть птицу. Закончил свою песню соловей. Отец оглядел все вокруг, будто прощаясь с этой чудесной землей и ее обитателями.
Нас уже ждали друзья отца, которые должны были вместе уйти на фронт, с семьми. Подошли родственники, соседи. Постояли, поговорили, попрощались. Молча шли до околицы, лишь был слышан скрип идущей впереди нас подводы. Остановились за селом. Мама с папой обнялись на прощание, затем папа поднял нас с сестрой, прижал к себе и опустил на землю. Не спеша, они сели на подводу, оглянулись еще раз и уехали в сторону железнодорожной станции. Долго мы еще стояли, пока подвода не скрылась за поворотом. Не верилось в то, что случилось. Казалось, произошла какая-та нелепая ошибка, это не по-настоящему, через час-другой они вернутся, и папа снова будет с нами.
Постояв, стали расходиться по домам. Надо было начинать новую непонятную жизнь. Вошли в опустевший двор. Сестренка отошла в сторонку и тихонько заплакала. Мама подошла к ней, обняла и прижала к себе. А у меня было такое чувство, будто изнутри у меня вынули что-то очень нужное и важное, может, это сердце или сама душа, а зашили огромный тяжелый камень, и мне придется нести в груди этот груз до конца своей жизни. И не смогу я передать эту ношу никому, это моя ноша, это моя судьба.
К вечеру стала спадать жара. Я взял сестренку за руку, и мы пошли к реке Сок. Шли от висячего пешеходного моста вниз по течению реки по правому берегу. Прошли мимо каменистого переката, где переправляются на противоположный берег, вдоль крутого обрыва, где глубокий омут. Шли, огибая одиночные кусты ив, склоненные к реке. Дошли до того места, где с папой ловили пескарей и голавлей. Вспомнилось мне, как мы с папой шли с рыбалки. Я шел впереди и гордо нес улов, с десяток пескарей, нанизанных на ивовую веточку. Хотелось, чтобы видели нас и завидовали соседские мальчишки. Папа шел позади с удочкой в руке.
Подошел близко к реке. Присел на корточки, опустил руки в воду. Вода теплая, солнце согрело ее в течение дня. Тут же подплыла стайка молодых и любопытных пескарей, плюхнулась с берега в реку лягушка. Проплывают упавшие ивовые листья, зависла над водной гладью стрекоза, забыв об осторожности, рискуя быть проглоченной какой-нибудь смелой рыбкой. Река затихла, понимая, что случилось что-то очень тревожное, и молчала вместе с нами. Я тихо прошептал: «Этиебез китте сугышка» (Папа на фронт ушел). Река услышала и эхом унесла это известие вниз по течению.
Пришло только одно письмо от отца. Он написал перед боем, что слышна сильная стрельба и канонада, скоро их тоже введут в бой, и вряд ли кто сможет выйти живым. Больше не было ни писем, ни похоронки. Приходили в другие семьи извещения о гибели отцов, братьев, сыновей, как тогда называли, бумага с черной печатью. Вот неделю назад быстрым шагом вышла почтальонка из дома моего друга Агтяса, стало понятно, что и эту семью не миновало горе».
Помолчал Талгат бабай, вздохнул и продолжил свой рассказ: «Дошла очередь и до моего соседа Халиля, красивого высокого парня, гармониста. Халиль своей красотой, завораживающим голосом и игрой на тальянке сводил с ума девушек не только нашего села. Многие из них мечтали быть рядом с Халилем. Но в сердце у него была его любимая — черноглазая красавица Альфия. Идут они вечерком вдвоем по улице, прекрасная пара, на зависть многим. Он играет на тальянке и, казалось, что не Халиль растягивает меха, а тальянка сама по себе плавно танцует в его руках, изливая душевную мелодию. Заливается тальянка, на своем языке поет о красоте родного края, большой любви и близком счастье. А Альфия идет рядом, чуть улыбаясь, слушает и понимает, что это песня посвящена ей, и только ей, и она никакой сопернице не уступит своего Халиля. Все вокруг стихает, село готовится ко сну под звуки тальянки. И вдруг на другом конце села слышится голос гармони, и еще где-то на соседней улице. Не спят гармонисты, не спят.
Казалось Халилю, что его счастье рядом, только руку протяни, достанешь. Осенью сыграют красивую свадьбу, полсела пригласят. Приедет он к своей невесте на сером коне, на самом красивом в колхозе жеребце по кличке «Серка», а его друзья — на гнедых лошадях. Конь под седлом Халиля под стать всаднику — неоднократный победитель лихих скачек на празднике Сабантуй. Узор у него по бокам в виде крыльев, словно сама природа предопределила быть ему первым. Кони украшены расшитыми вручную полотенцами. Будут всадники гарцевать на своих горячих скакунах перед воротами невесты, пока ворота не откроются. Затем заедут во двор с песней под тальянку. Девушки будут между собой перешептываться, глядя на парней.
Пройдет время, появятся дети, много детей, дадут им красивые имена. Всем селом поставят дом и заживут они большой семьей. Но, увы, жизнь распорядилась по-другому, не дотянулся Халиль до своего счастья, не достал, не получилось у него. Видимо, сглазили их счастье. Не суждено было им быть вместе с Альфией.
Накануне отъезда, вечером прошелся Халиль с друзьями по селу с гармонью. Прощальные были песни, печальные, безрадостные, о дальних дорогах, предстоящих испытаниях, разлуке с родными и близкими. Пели те песни, которые поются при тяжелом расставании. Через полтора года пришло извещение на Халиля, что пропал без вести. Пропал, это же не погиб, есть еще маленькая надежда, что вернется. Без ноги, без руки, слепой — но живой.
Вот и война закончилась, кто смог выжить, вернулся. О Халиле не было никаких известий. Много женихов подбивалось к красавице Альфие, мол, не жди напрасно, не вернется, не губи свою жизнь, буду тебя на руках носить. Нет, всех она отвергла, ждала своего любимого.
Хусникамал апай, с дальней улицы села, дождалась своего сына. Каждый день и по ночам вставала, молилась, просила, чтобы Всевышний сына вернул живым. Услышал Аллах ее просьбу, вернулся Инсаф, почти живой.
И Альфия ждала еще два года после войны. В сорок седьмом году пришло из далекого сибирского города Новосибирск короткое письмо от Халиля: «Меня не жди, я не вернусь». Через год после такого удара Альфия вышла замуж за одноногого фронтовика-инвалида Салиха, появились дети. Салих научился сапожному делу. Востребованное ремесло, много клиентов приходит подправить свою обувку. Дом стали строить.
В пятьдесят третьем году стали возвращаться бывшие военнопленные из советских лагерей. Вернулся и Халиль, слух об этом быстро разошелся по селу. Мы, подросшие дети, потерявшие надежду на возвращение наших отцов, сбежались к дому Халиля. По одному, тихо вошли в дом и уселись на полу перед Халилем. Перед нами сидел рано поседевший 30-летний человек с уставшими глазами. Оглядел всех Халиль. По чертам наших лиц, по походке, манере говорить он узнавал в нас своих погибших друзей: этот похож на весельчака Салима, у этого — походка хитроватого Хакима, а тот, небольшого роста, говорит голосом Исмагиля, а этот — вылитая копия Газыя.
Никто не решается первым задать вопрос. Хотя и без наших вопросов можно понять, зачем мы пришли. Понимает Халиль, что мы хотим узнать хоть что-то о судьбах наших отцов. Халиль — наша последняя надежда. А что он мог ответить на наш немой вопрос: «Нет, не встречал я моего друга — твоего отца Закиуллу и его братьев Нигматуллу, Сайфуллу, Насибуллу, Набиуллу. Нет, не знаю ничего о твоем отце Мухтабаре, не виделся я с Ахмадуллой, ничего не слышал про моего одноклассника Мокаряма. Нет, не довелось встретиться, не встречал, не слышал…». Сказать, что кто смог — уже вернулся, и никто не знает, что стало с нашими отцами, где покоятся их останки: в вырытых наспех братских могилах или воронках от снарядов, сожжены в печах крематориев, а может быть, чьи-то кости до сих пор лежат на поверхности земли, ничем не прикрытые. Слишком велик масштаб трагедии, до сих пор раны войны не залечены. Сказать и погасить в наших сердцах последнюю надежду?
Он просто молчал, в этом молчании мы слышали ответ на наш вопрос. Долго смотрел Халиль на нас, подростков: «Эх, как бы обрадовались ваши отцы, увидев вас. Нет, не погуляют ваши отцы на ваших свадьбах, не познакомятся с вашими невестами или женихами, не будут нянчить внуков — ваших детей. Да и цветы вы не сможете возложить на их могилы, только к памятникам, сооруженным на их Родине. Не суждено вам свидеться на этом свете, не суждено. Такова ваша судьба на всю вашу жизнь». Увидел укор он в наших глазах: «Ты живой, вернулся, а наши… ?». Что мог ответить Халиль. Рассказать, что ему пришлось пережить?
«В августе сорок второго года в районе линии обороны 346-й стрелковой дивизии немцы прорвали фронт. Дивизия в полном составе оказалась во вражеском окружении. Им приказали занять оборону и вырыть окопы. Толком не успели окопаться, как начался артиллерийский, а затем — минометный обстрел. В течение двух часов земля вокруг была перепахана взрывами снарядов и мин. Когда все стихло, и наступила тишина, подошли немцы, вытаскивали наполовину засыпанных землей, оглушенных и контуженных красноармейцев. Раненых добивали штыками или выстрелами в упор, выживших повели в сторону оврага. Они уже с жизнью простились, думая, что их ведут на расстрел. Оказалось, что в овраге немцы вели допрос пленных. Спросили через переводчика фамилию, имя, отчество, откуда родом, кем работал до войны, номер дивизии. Было понятно, что о многом они были осведомлены, видимо у них хорошо работала разведка. Повели на сборный пункт, там за колючей проволокой находилось несколько десятков бойцов, некоторые были ранены.
Затем оказались в Польше в одном из лагерей, где формировали легион из волжских татар для борьбы с Красной Армией. Гнали, полуголодных, пешком. Обессилевших и отстающих расстреливали тут же на месте, оставляя трупы на дороге. По дороге, вдвоем пытались помочь совсем молодому выбившемуся из сил бойцу, поддерживая его под руки. Потеряв последние силы, падая, он ухватился за руку Халиля, посмотрел помутневшим взглядом на него и тихо произнес: «Ёти, кутёр мине» (Папа, подними меня). Видимо, в предсмертных глазах ему почудился отец, и он просил его о помощи. Послышался позади одиночный выстрел, конвоир добил несчастного, оставив его тело в осенней грязи.
Желания служить не спрашивали, кто не желал, с ним не церемонились. Немцы не утруждали себя кого-то уговаривать, расстрел — и твое тело оказывается в яме среди множества трупов. Халиля записали во второй батальон легиона. Встретил своего односельчанина, из первого батальона, он и рассказал, что их готовят для отправки в Белоруссию. Легионеры ждут подходящего момента для перехода на сторону партизан, как только получат оружие. Через несколько дней, после отправки первого батальона, был направлен и второй батальон в район Витебска. Не доезжая до места назначения, эшелон был остановлен. Началась перестрелка между немецкой охраной и подошедшими партизанами. С одной стороны вагона были немцы, а с другой — партизаны. Силы были неравны. Партизанам не хватило сил, чтобы отбить эшелон, и эшелон оттащили обратно на станцию. На станции выгрузили тела погибших в ходе перестрелки легионеров, и далее судьба забросила Халиля сначала во Францию в город Лион, а затем в Голландию (ныне Нидерланды). Во Франции под палящим солнцем держали в течение всего дня. Кожа не то, что пузырилась, она полностью сходила. К концу дня немцы подсчитывали число погибших пленных. Видимо, проводили эксперимент на выживаемость. Чтобы не сдохнуть с голоду, питались, чем попало, копались в отбросах остатков еды охранников. Пытались найти кусок недоеденной колбасы, остатки жира в банках из-под тушенки, картофельную кожуру, хлебные крошки.
Когда везли на барже по воде, охранники во время утреннего построения вешали на виселице кого-нибудь из пленных. И так каждый день. Халиль уже глаза закрыл, когда охранники направились в его сторону, понимал, что ему в этот раз не избежать смерти. Какое-то чудо спасло, незримый ангел смерти рядом прошел, задев холодным крылом. Охранники выхватили стоящего рядом в строю соседа и поволокли на виселицу, стоящую в конце баржи.
В мае сорок пятого освободили американцы. Не стали сразу передавать советской стороне наших пленных, как было договорено на самом высоком уровне. Держали несколько месяцев, уговаривали уехать в штаты, гражданство обещали, хорошую работу, сытую жизнь. Да, соглашались те, кто за собой вину чувствовал. Не соблазнила Халиля заграничная жизнь. Будь, что суждено. Вернулся, знал, что будет несладко, не встретят с почестями, не поверят сразу, что не предал, что остался верен Родине. Бесконечные допросы: «Как попал в плен, с кем говорил, о чем, кто сотрудничал с врагами и так далее». Через сито всех пропускали. Неизвестно, когда все закончится, и когда сможет вернуться или сможет ли когда-нибудь вернуться? Снимут ли пятно предателя? Чтобы не ломать судьбу любимой, написал короткое и жесткое письмо, чтобы не ждала. Писал и рвал, снова написал — порвал и так несколько раз». Замолчал на время Талгат бабай.
Только в шестидесятые годы стало известно об антифашистком подполье в легионе «Идель-Урал», о переходе первого батальона в ночь на 23 февраля 1943 года после поднятия восстания и ликвидации немецкого гарнизона на сторону партизан в районе Витебска. Большинство легионеров, уцелевших в ходе событий, с оружием в руках влилось в партизанский отряд М.Бирюлова. Появились в печати стихи татарского поэта Мусы Джалиля, написанные им в тюремных застенках. Мир узнал о казне руководителей и активистов подполья, в том числе и Мусы Джалиля, посмертно представленного к званию Героя Советского Союза за борьбу в подполье.
Талгат бабай продолжил свой рассказ: «Не нашлось в сердце Халиля место для другой женщины. Не искал он себе другую спутницу жизни. Не мог забыть и разлюбить свою единственную Альфию. Много лет в отсутствии Халиля пылилась в шкафу его тальянка. Никого к себе не подпускала, будто дикий зверек, огрызалась хриплым звуком, если кто брал ее в руки.
Прошло время. Взял Халиль в руки свою тальянку, тронул знакомые клавиши, вновь полилась мелодия, как много лет назад. Всю душу переворачивает нестареющая песня об ушедшей молодости, непогасшей любви, несбывшихся мечтах и надеждах. Затихает все вокруг. Село, улица, река, горы, лес начинают вспоминать забытые родные мелодии. Нет, не ищет тальянка в потемках кого-то. Все знают, кому адресована эта песня. Альфия услышит, вспомнит забытую мелодию, все, что было когда -то, что осталось где-то далеко, далеко…Только сейчас Альфия начинает понимать, почему Халиль так поступил. Не хотел он портить жизнь своей любимой. Пусть хоть она будет счастлива в этом мире — с мужем, детьми. А ему уготована другая жизнь — быть до конца одному.
Не откликаются на перекличку другие гармонисты, кого — не отпустила война, а кто-то уже покоится на родной земле. Только на улице Родничной, недалеко от родника Кара-тэп, пришедший с войны однорукий гармонист Абугали_бабай пытается левой рукой сыграть на гармоне, только его тальянка откликается.
Ушел из жизни Халиль в 50-летнем возрасте. Вечером, молча простился и не проснулся. Утром соседи не услышали звука заведенного мотороллера «Муравей». Не вышел Халиль, как обычно, спозаранку из дома, не поехал косить траву для своей козочки и двух ее козлят. Соседи зашли во двор. Коза не доена до сих пор. Петушок молчит, не кукарекает, а как-то странно голову свесил на правую сторону и смотрит отрешенно. Собачка лежит в конуре, голову положила на передние лапы, не виляет хвостом и не лает, не замечает никого, смотрит снизу вверх на всех округленными глазами. Зашли в дом. Дверь как всегда не заперта, а зачем запирать, кого бояться. Лежит Халиль на кровати на правом боку, будто спит, чуть улыбаясь. Видимо, приятный сон напоследок приснился. «Вставай, Халиль, вставай» — не просыпается. «Вставай, пора просыпаться — уже утро наступило». Нет, не просыпается. Тронули за руку, она еще теплая, видимо, только под утро сердце биться перестало. Ушла душа как обычно на ночь и не вернулась обратно, летает где-то рядом, а мы ее не видим. Закончилась земная жизнь для Халиля». Замолчал Талгат бабай, закончил свой рассказ.
Пройдет время — несколько лет, а может тысячу лет или 10 тысяч, встретятся Халиль и Альфия на том свете, найдут друг друга среди миллиардов обитателей. Будут они там молодыми, им всего лишь будет по 33 года. Непременно встретятся, найдут друг друга, как нашли на земле когда-то друг друга наши предки, первые люди на земле Адам и Ева. «Ас-саляму алейкум!» — скажет Халиль, «Ва-алейкум ассалям», — ответит Альфия. Им обоим пришлось много испытать на земле, будем надеяться, что меньше останется для них вопросов у Всевышнего в день Суда.
Совсем уже стемнело, люди готовятся ко сну. С минаретов мечетей послышались слова Азана, муэдзин призывает верующих к молитве. Не слышен шум леса, ветер стихает. Где-то в кустах начинают шелестеть ежи, сверчок стрекочет в траве. Туман стал подниматься над рекой. Все стихло. И вдруг в наступившей тишине, послышался слабенький голос тальянки. Видимо, какой- то совсем молодой и неопытный подросток достал из шкафа гармонь своего деда и неумело пытается подобрать нотки к известной татарской песне. Пройдет время, наберется опыта, громче и увереннее зазвучит мелодия. Другие талантливые ребята подхватят. Будет жить родное село!
«Камышлинские известия».
Просмотров: 313
Добавить комментарий